СОН Сон – одна из наиболее важных вещей в нашей жизни. Иначе и нельзя сказать о целой трети жизни каждого. По необходимости он стоит на третьем месте, сразу же за воздухом и водой, обогнав пищу и секс. Без сна обычный человек может прожить чуть больше 10 дней (за исключением уникальных случаев, когда люди вообще не нуждаются в сне). Вместе с тем сон – не только настоятельная потребность, но и своего рода роскошь. По крайней мере, ряд ученых считают, что только человек столь зависим от сна, а животным спать не необходимо (и тому есть доказательства на весьма изуверских экспериментах). И все-таки звери тоже спят, потому как сон – это отдых от существования, желанное забытье, некое прекрасное излишество, без которого правда человек уже не может жить. И хотя, чтобы воспользоваться этой роскошью, не нужны какие-то особые материальные средства, многие на себе знают, что такое дефицит сна. Как минимум каждый десятый человек в мире постоянно недосыпает, и почти треть горожан просыпается с ощущением «еще бы часок-другой». Во многом это связано с репрессивным социальным устройством, ориентированным на так называемых «жаворонков» (которых, кстати, в среднем в два раза меньше чем сов – 10-15% к 20-30%). И хотя биоритмы – явление еще мало изученное, и едва ли целиком и полностью доказанное, чиновники и функционеры почему-то издавна пребывают в уверенности, что самые важные дела должно делать с утра: будь то поход к врачу, экзамен или работа за станком. В связи с таким устройством нашей социальной жизни дискомфорт от прерванного сна неизбежно и многократно усиливается дискомфортом от давки в муниципальной транспорте всех тех недоспавших людей, кои тоже вынуждены тащиться по «важным делам». Вообще наша телесная и душевная жизнь, связанная со сном, весьма ограничена и строго регламентируется в современной цивилизации. Помимо прямого внешнего принуждения (часы работы учреждений), есть и неявные способы контроля – приучение к режиму и «рациональной» организации своего времени. Само по себе это не плохо, но когда становится безальтернативной участью, то непременно становится патогенным фактором. Наука и медицина, ссылаясь на «достоверные данные», упорно убеждают нас, что всем нужен правильный и постоянный распорядок дня и жизни (скоординированный с внешними требованиями), что мы завязаны на биоритмы (а потому глупо спорить с Истиной природы) и что неправильное соотношение бодрости и сна ведет к разного рода психическим и соматическим проблемам. Но нужно отличать сознательное управление своей жизнью и внешнее принуждение через регламентацию и привычку. Да и зачем пытаться рационально просчитать природу, если она должна «говорить» через мое тело? Сегодня едва ли не 90% горожан встают только по будильнику, т.е. не сами – это люди, которым в голову встроены машины (говоря терминами Менегетти – мониторы отклонения), это люди, живущие в ужасной шизофренической диссоциации со своим телом, не доверяющие и не прислушивающиеся к собственным селф-потребностям. Что же касается упомянутых «достоверных данных» всевозможных наук, то для меня они более чем сомнительны – само существование вне графика и распорядка несет только удовольствие и гармонию с собой, зато напротив, представления о том, что это неправильно и вредно (что всовывают нам подобные мифологизированные «знания») способны весьма реально нарушить психосоматическое здоровье. В принципе социум всегда пытался контролировать сон, ибо в первую очередь его властные претензии распространялись на области, где человек получает удовольствие и где он свободен. Сон – вотчина Воображаемого, юдоль мечты и грезы, как ничто в этом мире соединяет в себе удовольствие и свободу от явного контроля и принуждения (как отмечает Ролан Барт: даже днем кровать – «это место Воображаемого», если мы в кровати значит, уже частично не социальны – мы мечтаем, влюблены или в депрессии). В то же время сон может оказаться и последней защитой – своего рода истерикой психически истощенного тела: «я устал, оставьте меня в покое, дайте поспать!». Подобного рода эскапизм (часто выражается в «неприкосновенности суббот и воскресений», в которые субъект намерен отсыпаться) на личном уровне свидетельствует об одном весьма важном факте – этот человек занят не тем, чем хочет, он лишен удовольствия, отношение к собственной работе его выматывает больше чем сама работа. И, к сожалению, это отнюдь не редкость в наше время. В рамках массовой культуры все эти факты ведут к тому, что сон сегодня воспринимается удивительно одномерно: сон – это только рекреация (восстановление сил) и ничего более. Древнейшие смыслы сна, такие как сотериологический, инициационный, мистический, - вытесняются на всех уровнях массовой культуры. Глянец, ставший давно и идеологией общества потребления, и энциклопедией, и школой жизни, ведет войну с бессонницей, столь же непримиримую как с депрессией или наркоманией. Если наркоман является чистым потребителем, замкнувшимся в растрате и потреблении своей жизни, а депрессивный – попросту невосприимчив к семиотике потребления, то человек с бессонницей – тот, кто еще сохраняет крепкую связь с простыми селф-потребностями своего организма. Иными словами, человеку с бессонницей мало что можно предложить, ибо у него есть уже желание – желание сна и спокойствия. Но сон и сновидения всегда представляли для культуры загадку – представали как нечто требующее истолкования, понимания. И даже сегодня, несмотря на примат научно-прагматического подхода ко сну, обыденное сознание сохраняет эту установку. В итоге часто в глянце можно увидеть соседствующими статью о правильном отдыхе во время сна и материалы о психоаналитическом толковании снов вперемешку с разными сонниками и рассуждениями о вещих снах. Само собой психоаналитическое учение исключает такое явление как «вещий сон» (исключение: школа Юнга и ее последователи), кроме того, обычно говорит о внутренних проблемах, а не о деньгах, свадьбах, поездках и родственниках (как обычно вещают сонники). Быть может, поэтому в российском менталитете психоанализ – все еще экзотика. Хотя, скорее всего истина на поверхности: предельно мифологизированная культура потребления не приемлет «разоблачения» вытесненного ни в каком виде (да и в самом деле: невротик – идеальный потребитель, заглушающий свои тревоги и страхи бездумным шоппингом). Кстати, по поводу вытеснения древнейших смыслов (как, например, сотериологического – т.е. связанного со Спасением) есть и такое наблюдение. Как говорит Лакан, «вытесненное всегда возвращается»: не с этим ли связано то, что мы основательно подсажены на кино, телевидение и компьютер? Похоже что современный человек испытывает нехватку в снах, в онейрической реальности, которую ему изо всех сил пытается заменить массовая культура через кино и виртуальную реальность (кои строятся именно по образу и подобию сновидения). Или если усилить этот тезис – не является ли рост всевозможной видо-медиа-виртуальной продукции свидетельством частично осознанной мощной интервенции в ту область нашего бессознательного, которая до этого была лишена прямого контроля (область наших грез и снов)? От такого состояния дел в нынешнем всего один шаг до реализации фантазии авторов мультфильма Футурама: там крупные корпорации людям напрямую во сны засылают свою рекламу. Но так ли важна для человека реальность сна? Я считаю, что да, более того – это быть может фундаментальная вещь для опыта бытия самим собой. В каком-то смысле сон со сновидениями «создал» человека. Так, к примеру, по догадке Ницше возможно как раз сны натолкнули еще дикого человека на мысли о том, что есть иной мир, иная жизнь, где что-то иначе, что-то лучше (отсюда вся культура). Странным образом теперь культура и социум направлены против сна. В усредненном представлении сон сегодня – всегда расточительство, спать когда хочешь – это привилегия, ибо в социуме все расписано и твое желание, твой сон редко когда не будет противоречить какой-нибудь необходимости (быть там, сделать что-то в срок). Есть и еще один важный момент: сон вводит некую прерывность в нашу жизнь, в наши состояния. Тем самым как, мне кажется, он делает еще несколько благих дел: во-первых, не дает нам погрязнуть в банальности одних и тех же переживаний; во-вторых, приучает к мысли о прерывности вообще и смерти в частности (см. также Смерть), а в-третьих, позволяет хоть на время вернуть рай истинного общения (пускай только с собой), в котором подлинный диалог не различает получения сообщения и получения удовольствия (см. Общение). ТРЕНИНГИ . О, какие деньги нынче делаются на этих мероприятиях, особенно в крупных городах. Заезжие и местные маститые тренера уже воспринимаются на одном уровне со звездами шоу-бизнеса и высокого искусства, а их афиши заполнили все культурное пространство. Складывается впечатление, что тренинг стал какой-то новой формой развлечения (нечто среднее между постмодернистским хэппинингом, кружком по интересам и публичной лекцией). Что же происходит с жителями мегаполисов, чего так не хватает менеджеру среднего и высшего звена, что он готов тратить время и немалые деньги на какие-то «тренировки»? Что нам не хватает, как каким-то собакам Павлова, условных рефлексов? Банально было бы связать тренинги только лишь с тем, что в нашем обществе все больше ценится информация, специальные знания и навыки (типичная характеристика постиндустриального общества, идущая от Тоффлера). Сама по себе популярность тренингов больше говорит о современном человеке, его психологии и мировоззрении (а не об абстрактной характеристике общества). Во-первых, она говорит о примате психологического в понимании человека, причем психологического в его самом примитивном обывательском восприятии – как некой вещи или вместилища, которые требуют усовершенствования (апгрейд) или наполнения. Бредовость подобных представлений даже не стоит и обсуждать, но их массовость заставляет задуматься о том, что сегодня мы сами из себя представляем (ведь в своем восприятии и речи мы не только опознаем, но и задаем вещи, в т.ч. себя, свой внутренний мир). Установка на скаредное «набивание» себя навыками и умениями (мол, нелишне будет) получает характерное для консумистского общества оправдание: «платишь сейчас, но экономишь в будущем». Алчность и расточительность, лежащие в основе идеи постоянного потребления, в действительности может осуществляться лишь как своя противоположность – экономия. Явное искажение, которое мы привыкли воспринимать некритично, заключается в том, что в глобальном смысле мы всегда присутствуем в настоящем. А значит, всегда есть только потребление, собственно и лишающее нас будущего; бездумное «потребление на всякий случай» есть существование в ожидании, в приготовлении к чему-то неопределенному. И эта неопределенность, провоцирующая тревогу (а тревога инициирует потребление), не может быть уменьшена конечным числом «приготовлений». Скорее напротив, конечность навыков и растущее число возможностей, предлагаемых все тем же обществом потребления, в восприятии обычного человека контрастом усиливает ощущение неопределенности. Замкнутый круг. Во-вторых, здесь явно проявляется требование социума быть эффективным, работающее в нас на уровне подсознания. «Неэффективность в нашем обществе – страшный грех», а потому все мы крайне зависимы от того, насколько нам удается наша работа, да и другая повседневная деятельность (ведь немалая часть тренингов специфицированы на семейную, сексуальную и прочие интимные сферы жизни). Кстати, эффективность эта все чаще понимается отнюдь не как высокий уровень специализации, но как универсальность подготовки. Тренинги призваны сделать нас «широко применимыми», а не профессионалами (на это ориентированы так называемые «мастер-классы») своего конкретного дела. Это отвечает современному соц-экономическому запросу – стандартизованные и взаимозаменяемые «манагеры» необходимы в гораздо большем числе, нежели «спецы». В-третьих, повышенный запрос на тренинги демонстрирует инфантилизм масс – ожидание обывателя просто получить нечто от тренинга и как можно быстрее. Не самому научиться путем проб и ошибок, через осмысление и выбор, а напрямик – «встроить» (или наоборот «удалить») нечто в личное пространство, чтобы работало (и позволяло не думать об этом). Однако если мы не думаем о чем-то, то это значит только то, что либо кто-то другой, либо само это «о чем-то» подумают и решат за нас. Все эти три пункта показывают насколько массовое сознание захвачено идеями техники и технологии, эффективности и автоматичности. И тренинг призван дать (как минимум: пообещать) все это. То есть а) конкретный способ, набор действий, который приведет к конкретной цели; б) эффективность и гарантированную результативность навыка; и в) некоторую автоматичность, неосознанную включаемость навыка как условного рефлекса при определенных обстоятельствах. Какова же личная причина обращения к тренингам? Ответ лежит на поверхности: она в том, что конкретный человек ощущает нехватку чего-либо в своей жизни (т.е. что-то не работает, что-то вызывает постоянное неудовольствие, что-то требуется для достижения цели) и пытается таким образом решить проблему. Но заметьте, из подобного опыта с необходимостью не вытекает решение пойти на тренинг, а значит, есть некая специфическая черта, что ускользает от нас. Чтобы наиболее точно понять в чем она, я хочу проанализировать «базовый» механизм возникновения такого решения. На мой взгляд, дело обстоит следующим образом. Все мы в нашем социальном бытии погружены в повседневную деятельность, которая не только поддерживает это существование и дает реализацию, но позволяет нам избегать «экзистенциальных вопросов», подвергающих сомнению наши самоидентификацию и место в мире. Нас вполне устраивает тот образ самих себя, что мы бережно пестуем в наших поверхностных желаниях и удовольствиях. Однако рано или поздно всякий сталкивается с неудачами, с чем-то, что не соо
Сон (статья для "Энциклопедии современной жизни")
» » » » Сон (статья для "Энциклопедии современной жизни")
Ликбез - литературный альманах
